Известный актер приехал в родной город, так как заказал красивые гранитные памятники и надгробия для неравнодушных ему людей на сайте ritualstoun.ru. Именно здесь журналистам удалось с ним пообщаться и расспросить о начале актерской карьеры.
– Началась она еще во время службы в вооруженных силах. А из армии мне дали такое серьезное письмо, типа рекомендацию для поступления. Подал я документы, а сам устроился на молокозавод.
– Чтобы управлять каким-то ансамблем на нем?
– Да что вы? (смеется — примечание редактора). Мне хотелось отъесться! Я пришел такой худой – страшно было смотреть. И вот свежее молочко, сливки … ням-ням … Тогда молоко продавалось в таких бумажных треугольных коробках. Я стоял “на ленте”: молоко наливается, а я заклеивал. А вокруг – только девушки. И на весь этот гарем я один (смеется — примечание редактора).
– Я себе представляю, какой вы там имели успех.
– Ну … имел, но недолго, потому что я там работал только полтора месяца.
– Пришлось увольняться, потому что стали студентом театрального института?
– Да. Я учился на курсе Григория Кононенко.
– Ваша первая роль была в театре или кино?
– Театральная. Я играл на сцене, когда учился на втором курсе. Работал в театре с третьего курса. Так получилось, что на репетициях начал “делать” Копача из “Ста тысяч” в институте. К нам вернулся студент или с академки, или еще откуда-то, вот мне преподаватели и говорят: “Ты и так играешь Копача в театре, там и оставайся, а он пусть репетирует Копача здесь, в институте”. Но когда мы играли дипломный спектакль, мне вдруг сказали, чтобы в качестве Копача все же вышел я. Без предварительной репетиции выхожу на сцену. Когда я во время спектакля начал читать свой монолог, Толик Тортосинов, которого мы все звали Тосик, и сыгравший Калиткина, посмотрел на меня, как на придурка, взял сапоги и пошел в дом (за кулисы). Я же стою на сцене, и так ему в открытую дверь кричу тот свой монолог. Окончил монолог, значит Тосик и дальше что-то там говорит. Когда играли спектакль, спрашиваю Тосик: “Ты чего в дом спрятался? Сдурел? “. А он мне говорит: “Ты – придурок! Мы же этот монолог давно выбросили, а ты его читаешь!”. А мне же никто не сказал (смеется — примечание редактора).
– Началась она еще во время службы в вооруженных силах. А из армии мне дали такое серьезное письмо, типа рекомендацию для поступления. Подал я документы, а сам устроился на молокозавод.
– Чтобы управлять каким-то ансамблем на нем?
– Да что вы? (смеется — примечание редактора). Мне хотелось отъесться! Я пришел такой худой – страшно было смотреть. И вот свежее молочко, сливки … ням-ням … Тогда молоко продавалось в таких бумажных треугольных коробках. Я стоял “на ленте”: молоко наливается, а я заклеивал. А вокруг – только девушки. И на весь этот гарем я один (смеется — примечание редактора).
– Я себе представляю, какой вы там имели успех.
– Ну … имел, но недолго, потому что я там работал только полтора месяца.
– Пришлось увольняться, потому что стали студентом театрального института?
– Да. Я учился на курсе Григория Кононенко.
– Ваша первая роль была в театре или кино?
– Театральная. Я играл на сцене, когда учился на втором курсе. Работал в театре с третьего курса. Так получилось, что на репетициях начал “делать” Копача из “Ста тысяч” в институте. К нам вернулся студент или с академки, или еще откуда-то, вот мне преподаватели и говорят: “Ты и так играешь Копача в театре, там и оставайся, а он пусть репетирует Копача здесь, в институте”. Но когда мы играли дипломный спектакль, мне вдруг сказали, чтобы в качестве Копача все же вышел я. Без предварительной репетиции выхожу на сцену. Когда я во время спектакля начал читать свой монолог, Толик Тортосинов, которого мы все звали Тосик, и сыгравший Калиткина, посмотрел на меня, как на придурка, взял сапоги и пошел в дом (за кулисы). Я же стою на сцене, и так ему в открытую дверь кричу тот свой монолог. Окончил монолог, значит Тосик и дальше что-то там говорит. Когда играли спектакль, спрашиваю Тосик: “Ты чего в дом спрятался? Сдурел? “. А он мне говорит: “Ты – придурок! Мы же этот монолог давно выбросили, а ты его читаешь!”. А мне же никто не сказал (смеется — примечание редактора).
